Блог Павла Лачева

Уистон Хью Оден был любимым поэтом моего любимого поэта Иосифа Бродского.

Любимый поэт любимого поэта много чего сказал в свое время.

Из всего им сказанного две фразы имеют отношение к нашему сегодня.

Возможно, не только эти две, но все же…

Вот первая из них:

«Пропаганда — это монолог, который ищет не ответа, но эха.»

И вот вторая:

«Пропаганда утрачивает силу, как только становится явной.»

Я пробовал подставить вместо слова «пропаганда» разные слова, которые имеют отношение к нашему сегодня и к тому, чем мы занимаемся: психотерапия, воспитание, обучение.

И это только три примера разных слов.

Все три слова из этих трех примеров, подставленные во фразы, отмеченные нами из сказанного любимым поэтом любимого поэта, вместо слова «пропаганда», придают этим фразам, да простят нас и любимый поэт, и любимый поэт любимого поэта, не меньший смысл, чем в случае авторского варианта.

Мудр был любимый поэт любимого поэта, и не только этими фразами, и мудр был любимый поэт, и не только выбором любимого поэта!

Если расширить эти всего лишь три примера, и к подставляемому слову, например, «воспитание» добавить еще одно слово, например, «муж», то и в этом случае получается очень мудро:

«Воспитание мужа — это монолог, который ищет не ответа, но эха, и утрачивает силу, как только становится явным».

По-моему, неплохо.

А если взять такое несуществующее понятие, как «психотерапия любви», то получившееся -

«Психотерапия любви — утрачивает силу, как только становится явной»

- верно и как нельзя кстати.

Один мой клиент — серьезный человек — попросил меня помочь ему вернуть любимую.

А другой мой клиент — тоже серьезный человек, но поменьше — попросил меня помочь ему вернуть жену.

И один, и второй придумали план (при моем участии) возврата — один жены, другой любимой. Оба плана — шедевры романтической мысли.

И да простят меня все серьезные люди за рассекречивание их романтической натуры!

Серьезный человек, который побольше, сделал все, как запланировал, и сумел остаться до необходимой степени анонимным, что, само по себе, суть — смирение. Получил результат.

Другой серьезный человек, который поменьше, сделал все, как запланировал, но один незапланированный раз сказал «я». И в результате все, что он запланировал и сделал, потеряло романтическую красоту.

Вот и получается, что дважды прав был любимый поэт любимого поэта в том, что «утрачивает силу, как только становится явной» — и пропаганда, и психотерапия, хоть и не имел никакого отношения к психотерапии, как и к пропаганде, уважаемый Уистон Хью Оден.

Прикосновение острия наконечника бормашины к утомленной ежедневным жеванием и лишенной спасительного покрытия эмали поверхности отозвалось напряжением в пальцах ног и вспышкой яркой картины в воображении:

«А что, если бы девушка-доктор и ее помощница девушка-медсестра с инструментами в руках и масками на головах так и остались бы в одних масках и с инструментами, а все остальные предметы их униформенного медицинского туалет вдруг оказались бы где-нибудь не здесь?»

Ну, то есть, если бы те, кто меня лечит, прямо сейчас оказались бы совершено голыми.

(И да простят меня друзья-стоматологи! (Что-то я сегодня много извиняюсь.))

От этой мысли об исчезновении предметов туалета с их стоматологических плеч прикосновение острия как-то само собой перестало быть таким уж острым, а весь фокус внимания сместился из осознаваемых до этого мгновения зон восприятия в совершенно иные сферы.

И весь фокус-то оказался в том, чтобы дать волю воображению.

И оно, это самое воображение, способное на такие фокусы, показало себя гораздо способнее древних структур мозга, ответственных за уровень дискомфорта в ультракомфортабельном кресле у дантиста.

Боюсь, что стань я делать эти фокусы сознательно, то ничего бы могло не получиться. Например, установки морально-нравственного характера вмешались бы…

И снова — слава мудрому Уистону! Он и это смог предвидеть, рекомендуя воздействовать на сознание, в том числе и на свое, по возможности бессознательно или на остатний конец — не явно.

Его стих в знак наших уважения и признательности ему, в котором он грустит, видимо, о смерти близкого человека. И делает это очень красиво — еще один повод восхититься мудрым Уистоном:

***

Часы останови, забудь про телефон
И бобику дай кость, чтобы не тявкал он.
Накрой чехлом рояль; под барабана дробь
И всхлипыванья пусть теперь выносят гроб.

Пускай аэроплан, свой объясняя вой,
Начертит в небесах «Он мертв» над головой,
И лебедь в бабочку из крепа спрячет грусть,
Регулировщики — в перчатках черных пусть.

Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток,
Мой шестидневный труд, мой выходной восторг,
Слова и их мотив, местоимений сплав.
Любви, считал я, нет конца. Я был не прав.

Созвездья погаси и больше не смотри
Вверх. Упакуй луну и солнце разбери,
Слей в чашку океан, лес чисто подмети.
Отныне ничего в них больше не найти.

(пер. И. Бродского)